Музыка Анатолии

I

…А до этого было море, деревня. И так каждое лето — в конце августа на линии жизни, между каникулами и повседневной реальностью вырастает этот жуткий, отвратительный бугор послеотпускной депрессии. Снова выгнали из Эдема, снова пришлось разбиться на сотни мелких злободневных осколков, тревога и синдром отмены не обошли ни один нейрон.

О, блажь моя, как далеко ты теперь, моя эллинистическая глушь, моё Сидэ! Как же я любила твой верный псовый дух, не город, а Аполлонова псарня! Любимая моя трогательная дворняжка (вспоминая, захлебнуться слезам, о Анубис, прикосновения твои делали во мне живым мёртвое). Что-то услужливо сучье было в улыбках дворовых сатиров. Что-то нежное в умоляющих жестах атласных мужчин-менад приморских ресторанов. Что-то хрупкое во взглядах фарфоровых сутенеров курдских баров. Да и сам город — насквозь пропитанный выделениями переполненных Дионисийских амфор, как ни один храм во всей Греции. Тысячелетними корнями, бессмертными артериями вросшие в тёплую, любвеобильную землю Анталии, корни эллинизма.

II

Может быть, записывать нужно было больше и раньше, но, увы, писать было невозможно, когда сердце во мне — не орган, а оргия. Моё языческое мировидение позволяет мне до сих пор видеть храмы Аполлона центрами мироздания, а священные и дикие, остроухие египетские собаки Саб, в моих глазах, попрежнему смеются и плачут в сомнамбулических дюнах пустых элитных пляжей. Между белых шатров и сонных купидонов они совершают свои ритуалы ежерассветно.

Мальчик по имени Дельфин (Юнус) не умеет ни плавать, ни спасать. Мальчик работает на пляже цирюльником гальки и песка. Он хочет научить меня нырять и любить. Хочет научить меня не дышать и не ждать.

Есть здесь и другие пляжи. Каждый пляж — как пустующее сердце, мечтающие заполниться блестящими босоногими снимками. У каждого пляжа свой пульс, свой вкус; как люди, они меняются, влюбляясь.

“Твоё лёгкое косоглазие и мой нервный тик придают пикантный оттенок нашим с тобой неотношениям” — говорю я приблудившейся в обитом деревом, простеньком, европейском кафе на пляже кошке Маркизе (что за манера называть так всех любимых кошек, как и всех красивых собак — Арнольдом? Хотя были и коты Арнольды, Артуры и Мартини). Неотношения здесь повсюду — своеобразная приятная невесомость курортного стиля общения, боги туризма завещали нам эти обереги в пункте о конспирации. Виртуозный интим, платонические страсти или последняя в мире любовь — здесь, у нас — не повод для знакомства.

— Не буди спящее во мне, и я не расскажу твоему хозяину, что мы делали за буйками.

Дельфин расчесывает рукой пышную, ярко каштановую на солнце и угольно-чёрную ночью за буйками, копну волос. Щурится.

— Он мне не отец, — отвечает по-детски заносчиво и очень по-взрослому улыбаясь.

Директора этого невзрачного городского пляжа “Ундина” я по привычке считала то хозяином всего заведения, то отцом семейства. Смолоду наплодив себе несколько пляжных отпрысков, к сорока годам он уже имел при себе монолитный коллектив из бармена, гарсона и кухарки. К слову, пляжные мальчики всегда рождаются и умирают в море, они никогда не стареют и всегда ошибаются в выборе пассий. Все они великолепны, как юный Посейдон, мчащийся по морскому дну в колеснице, запряженной мускулистыми рыбо-лошадями, гиппокампусами. Нерей, Океан, Протей, Юнус и иже с ними. Созданные для любви, без неё они только жалобно и напряжённо раскрывают всё шире и шире блестящие глаза и рты, как рыбы, сжатые в волосатой руке рыбака-дикаря, пока наконец тёплые глазные яблоки, выкатясь из орбит, не шлёпнутся у ног победителя.

— Зачем ты так меня мучаешь? — снова ангельски улыбнулся он.

Улыбаюсь в ответ. Надо же, какой искренний. Завтра подумаю, что ему ответить.

На следующий день, я пошла на другой пляж.

III

Наш маленький каменный отельный пляжик находится впереди всего полуострова. Отел стоит на завидной возвышенности, и со стороны моря на скале заметны монолитные каменные блоки — часть бывшей крепостной стены порта Памфилии, — которые теперь служат основанием “задней” лужайки отеля. Я уже изрядно прижилась в посёлке, перед тем как наконец решила разведать наш скалистый залив, который не был виден с балкона из-за огромных смоковниц, похоже, настолько древних, что у них был шанс созерцать с наилучшей обзорной точки военные сражения сто девяностого года во главе с карфагенянином Ганнибалом. Крупный тёмный инжир на ветвях этих гигантских деревьев давно созрел и дал трещины, словно от необузданного адского вожделения, обнажая яростное, алое, истекающее прозрачно-красным соком нутро своё со всей кричащей прямолинейностью ботанического эроса. “Чего может оно желать с такой силой? — подумала я, в первый раз выйдя на балкон и столкнувшись с таким буйством растительной плоти, — что это за вожделение, доступное самому древнему в мире растению и недоступное мне?”.

Пляжный отдых меня особо не привлекал, причины приезда моего в Сидэ были иными. Маленький ветреный полуостров, окружённый со всех сторон дыханием моря, это, в первую очередь, артефакт древних культур. За всю свою многовековую историю он входил в Древнегреческую, Памфилийскую, Македонскую, Древнеегипетскую, Сирийскую, Пергамскую, Древнеримскую, Византийскую и Османскую империи. Здесь был огромный для того времени порт, бесстрашный флот, здесь скупали и продавали рабов и рабынь со всего мира, поклонялись близнецам Артемиде (медвежья богиня-убийца) и Аполлону (бог поэзии, вечно невезучий в любви). Многие постройки тех далёких времён дожили до нашего времени и их можно созерцать здесь на каждом шагу, на многое только относительно недавно обратили своё внимание археологи, и ещё большая часть этой загадочной мифотворческой цивилизации до сих пор погребена под узкими улицами и миниатюрными пансионами посёлка.

 На ярком розовом рассвете фуксии и бугенвиллии, активно развевающие свои томные шлейфы афродизиаков по ночам, уже молчали. Море было идеальным — ледяная, стеклянная вода, и никого на пляже. Как кариатида на гальюне судна, я первая входила в море. Так я думала до знакомства с дядей Марчелло (Хюсейн). Он выплывал из моря мне навстречу, как огромный мощный тюлень. От Мустафы я уже знала о нём всё от и до: вкратце, крупный предприниматель, родившийся и продолжавший жить на этой улице, жена — красавица голландка (местная Рапунцель, видневшаяся лишь с балкона каменного дома напротив отеля), пол-Сидэ принадлежит ему и он сдаёт его в аренду.

— Доброе утро, — начал он радостно. Я всё ещё не решалась спустится к воде.

— Доброе. Как вы сегодня рано…

— А я каждое утро перед рассветом пару километров так, до буйков и обратно, — улыбается.

Огромный, высокий и абсолютно лысый, он действительно напоминал сейчас мифическое морское существо.

Ещё на полчаса я была взята в плен красноречием дяди Марчелло.

— Это самый лучший пляж. Когда я был ребёнком, женщины здесь стирали белье. Лупили его о скалы. Здесь, где мелко — ледяные пресные источники. А осьминогов нет, они там, дальше.

Показал шрамы на ногах от медуз. “Бедный богатый дядя — подумала я, — Некоторым людям постоянно нужны чужие уши”.

IV

Ты — мой любимый, трогательный, бесподобный гештальт (есть раны, кровотечением завораживающие взгляды), моя верная псина в ошейнике из олеандров, мой чёрный Анубис (о бог ритуалов сиесты и мумификации), как мне не хватает тебя. Мой приватный солдат, мой бравый, преданный до самоотречения, Германский Вермахт в одном лице, вооружённый до зубов, но не нуждающийся в маузере. Мой первый и последний друг. Это ты.

Мисси, вместе с двумя хозяйскими голден-ретриверами (мы их называли просто “глупыми голденами”) жила в патио отеля. Вся наша местная любвеобильная братия её подкармливала, подбадривала и, в конце концов, Мисси уже стала упитанней двух законных фаворитов. До этого лета я, признаюсь, любила исключительно котов, но встреча с этим уникальным созданием словно что-то перекроила во мне, и я влюбилась в это непривычно большое чёрное животное. Это единственная в мире улыбающаяся собака.

Полная странных милых ритуалов наша жизнь в отеле, была настолько лаконичной, словно заранее были продуманы и отобраны все участники клуба, включая животных. К примеру, одна из кошек была сроду совершенно невозможная нимфоманка, (мы назвали её Нимфой), у неё было два котёнка, из которых она любила только похожего на неё, и второй, чёрненький, только и делал, что бегал за ней по пятам. Однажды, когда купив вино, я ставила его в баре в холодильник, Мустафа (он давно заметил мою слабость к животным и сейчас буквально на полглаза выглядывал из-за очередного тома Ницше на немецком) браво выпалил: “Продам котёнка за бутылку”. После этого мы нарекли черныша Продажным котёнком.

Небесный демиург в этом страшном году “двадцать двадцать” на секунду отвлёкся от самодовольного созерцания фиаско своего детища и… «Мы случайно стали счастливы, мама, определённо, только случайно…». Лето “двадцать двадцать” — наглухо забиты входы и выходы из локации, небо Анталии впервые без единого самолёта, после отмены карантина человек уже явно отвык быть социальным животным. Но наступает десятое августа и границы открываются. Думаю, этот день ещё долго не забудут на Средиземноморском побережье. Вся турецкая туристическая сфера ликовала и праздновала прибытие русских, как самую шальную свадьбу. Двадцать четыре часа в сутки стаи чартеров всё прибывали и прибывали в Анталию, небо вновь стало привычно исполосованным, огромные железнокрылые птицы несли на плечах тонны большого, светлого, толстого счастья. Облик Сидэ кардинально изменился буквально за один день. Ещё утром, без преувеличений, бесконечные светловолосые толпища во главе с — уже отчаявшимися, но теперь, тем более радостными — гидами, приближались к древним сухопутным Вратам нашей античной деревни.

Вместе с Мисси мы решили пройтись по набережной перед тем, как надолго засесть в баре патио отеля на сиесту. Но адская жара и солнце в зените круто развернули наши планы, как только мы миновали храм Аполлона. Пришлось укрыться в тени кафе “Аполлоник” (Мисси никогда не заходила на террасы, ложилась ждать у входа). Немного слабоумный, но уже родной гарсон излюбленного кафе, принимая заказ, как-то особенно задорно кивнул мне на толпу бледных людей, шествующую, не смотря на погоду, вдоль пристани: “Ваши приехали!”. Он так радовался, что я вдруг почувствовала себя совершено одинокой среди этих людей. Все они с нетерпением ждали гостей, опоздавших почти на всё лето, ждали, наконец, возможности хоть что-то заработать и принести в дом, и жить потом на эти деньги до следующего сезона. Спустившись с террасы, я выбрала столик на улице, поближе к Мисси, она сразу, улыбаясь, легла у моих ног. После ритуала кормления с рук (приходилось носить с собой салями в качестве пайка для моего солдата третьего рейха), я наконец сделала глоток ледяного пива и прислонила бокал к пульсирующему виску. Ритуалы, ритуалы — то, из чего состоит жизнь, то, что её облегчает. Я не в толпе русских туристов, но и не работаю на них. Я как будто уже не там, но ещё не здесь. Или, как говорит Мустафа, мы — это наше содержание, обложка — просто от пыли.

V

      ⁃    Почему ты со мной не разговариваешь?

      ⁃    Отнюдь, каждый раз, когда я прохожу мимо…

      ⁃    Послушай, ты что, дала обет не заходить ко мне?

      ⁃    Я не говорила, что не зайду.

      ⁃    Пожалуйста, просто поговори со мной, хочешь кофе?

      ⁃    Спасибо, я выпью его через дорогу.

Терраса кафетерии в стиле пыльных сороковых находилась на первом этаже, на перекрёстке. Тёмно-пальмовые стены, на всех поверхностях слова или силуэт Чарли Чаплина; напротив литая белая калитка рыбного ресторана и бар «Старый город», проклятое местечко, просто остров невезения. Переглядываемся с директором этой стены плача регулярно, когда я пью эспрессо напротив. Разговорилась с баристой (милый миниатюрный ортодокс).

      ⁃    Почему все заведения этой улицы пустые? Ведь они не хуже, тех, что на площади?

      ⁃    К сожалению, ты уникальна. Большинство предпочитает не искать узких улочек.

Заметил тоскливые взгляды директора бара.

      ⁃    Не смотри на них, они не отстают, если поймают взгляд.

      ⁃    А если погладить?

      ⁃    Сами приносят поводок, а голова уже в ошейнике или петле.

Английские спаниели из рыбного ресторана бегали вокруг наших ног в поисках любви (думаю, физической). А мне так хотелось фараонову гончую или хотя бы добермана.

VI

Не ищи меня в дюнах голубой галактики (точные координатные данные), не ищи меня, слышишь, мне абсолютно некогда (в сотый раз в одиночестве осматривала акрополь), не ищи меня, тебе вряд ли будет со мною весело (нервный смех Джокера, остановить приступ). Всё это твоё рабство, весь этот прекраснейший и благороднейший мазохизм в твоих влажных глазах меня совсем не интересуют…

Ей теперь так редко кто-то нравился. Они сидели за маленьким столиком в ярком ночном курдском баре, примитивная асексуальная музыка разливалась волнами на полплощади, до самой жандармерии (там проблем с асексуальностью не было). Самой приятной деталью бара были пышно разросшиеся и свисающие с террасы второго этажа ярко-розовые бугенвиллии. В лицах гарсонов курдов было что-то смазливое и грубое одновременно, светилась бегущая строка скользких турмалиновых глаз «слишком доступно».

      ⁃    По этим взглядам, как по скалистому берегу в темноте, — сказала она.

Её спутник был немного более скептичен, но в игре старался не отставать.

— До твоего уровня вдохновения мне не хватает ещё пару коктейлей.

— Смотри, смотри, сейчас они будут зажигать петарды!

Она уже знала наизусть все их фокусы и маневры, но по-детски радовалась, разглядывая их снова и снова, находя новый жест, выуживая, выцеживая всё более детальные образы каждый вечер.

      ⁃    Знаешь, что? Я хочу, что бы они поцеловались, — глаза её заискрились в полумраке, подсвечивая мелкие веснушки на кукольном носу.

      ⁃    Кто? Гарсоны?!

      ⁃    Ну да, вон те двое.

      ⁃    Думаю, этого нет в меню.

      ⁃    Вчера они в паре танцевали берлинскую польку.

      ⁃    Ну это же так, на публику, для общего веселья и пылу.

      ⁃    А мне как раз совсем не весело и не пыльно. Давай их попросим.

Самый некрасивый из гарсонов (она расстроилась) принёс им выпивку. Ей — пиво, ему — мутный навороченный коктейль с нагромождением вишенок, трубочек и ещё какого-то бессмысленного хлама. Она поморщилась. Китч и диссонанс. Она расстроилась ещё раз.

— Знаю, малыш… — тихим басом начал он, сгорбившись над ней всем своим массивным туловищем (он был немного старше и намного больше неё).

Но вечер был уже испорчен. “Я люблю всё, что у меня есть. Но у меня есть далеко не всё, что я люблю” — подумала она. Гарсоны попрежнему продолжали развязно и довольно пошло (теперь это виделось ей так) ублажать публику. Ей хотелось, что бы они танцевали друг с другом аргентинское танго, что бы один из них вдруг заплакал, а другой рассмеялся и всё превратилось бы в театр или даже в итальянскую оперу (она была максималисткой), хотелось пить вино с кровью из священных эбонитовых амфор, плясать до обморока на мистериях Дионисий, одновременно дискутируя о Бафомете, бихевиоризме и о том, как плакал Ницше…

Вскоре они решили вернуться в отель. Там, на уютном маленьком балконе, почти беспросветно обвитым плющом, они долго разговаривали, смеялись (у него было блестящее чувство юмора), выпили сначала кофе, потом пиво, потом она устало облокотилась на его плечо.

 — Ну что, как думаешь, выйдет из этого что-нибудь? Есть материал, мысли? — спросил он, разглядывая через плющ уже заметно светлеющую луну и гладя её тонкие волосы.

— Да, конечно. Завтра попробую описать весь этот Содом.

— Ну тогда будем спать, да? Ты просто немного устала.

В настежь открытые окна тёмной комнаты влетал прохладный морской бриз, белые шторы плавно дышали, то поднимаясь, то снова опускаясь, будто живые. “Как стражи с гигантскими веерами из перьев павлинов-альбиносов” — подумала она и обняла его.  Свернулась рядом, как кошка. “Как хорошо дома” — случайно сказала она вслух, засыпая.

VII

Человек, читающий Ницше в оригинале, не знает, что делать с раненной рыбой, прибившейся к частному пляжу (“Алекс, ну и куда мы её такую?”). Она похожа на миниатюрную акулу, и у неё нет половины хвоста. Я тоже не в теме, и вот уже озадаченных этой проблемой двое. Мы растеряно оглядываемся по сторонам, стоя на прибрежных рифах с серебристой бедолагой в ковше.

— Дядя, что это за рыба? — Спрашивает Мустафа у выходящего из моря старика (почему на наш пляж из моря постоянно выходят какие-то старцы?).

Только на мгновение взглянув в нашу сторону, “дядя” бубнит себе под нос, что это — кефаль. Когда он вышел на пляж, я заметила в его руке арбалет и кукан, а у подножья скалы лежали его ласты и ещё какие-то рваные галоши. “Конечно, вот уж кто здесь каждую рыбу в лицо знает, — тихо сказал мне Мустафа, кивая в сторону удаляющегося старца, — Аптекарь”. Заметив моё удивление, он стал рассказывать: “Хозяин самой древней аптеки посёлка, досталась ему от отца, а тому, соответственно, от его отца, лет сто назад, стало быть. Но, собственно, аптекарь — просто прозвище, или, можно сказать, титул. Сам он там почти не бывает, у него к югу отсюда оливковых рощ намеренно, а ещё пасеки. Рыбалкой вот развлекается, друг нашего хозяина”. “Очередной” — про себя добавила я.  Меньше всего в отеле было именно “платных” гостей, а так называемых друзей хозяина — что ни день, то прибывала новая партия.

Сложнее всего писать, о том, что действительно ценно, тут уже появляется искушение приберечь это мгновение уникальной идиллии исключительно для себя. Тебя и Мисси я, кажется, никогда не смогу мало-мальски описать или объяснить, —  вы останетесь пленниками чугунного кофра долговременного архива моей памяти — потому что вам уже отмерена пропасть моей любви. А про аптекарей и кефаль — это пожалуйста, это раз плюнуть.

VIII

Сколько бога в человеке и сколько в человеке зверя? Сколько во мне от Аполлона, и сколько от галапагосской игуаны? Что побеждает внутри нас, когда по дороге в храм, мы (из-за стечения обстоятельств или под императивом природных свойств организма) вдруг замечаем, что лицо незнакомого человека, внезапно и насильно возвращает нашу память ко дню первородного греха (тот самый злополучный презент “молодых” религий вроде христианства и ислама — ящик Пандоры в блестящей подарочной упаковке). И вот уже человек забыл, куда он шёл, забыл слова молитвы, он целиком во власти интимных, тёмных инстинктов. Разве от этого пропорции бога и зверя внутри него сместились? Но как же тогда человечество в целом, как обобщить? Насколько человек — сам над собой царь, а насколько — раб? Где находится та мера души, перейдя которую, он бросает всё и уже бежит вслед за таинственной незнакомкой? И, главное, зачем мы берём на себя эту двуликость, это двоедушие? В любознательном младенчестве своём, человечество видело богов в зооморфном, анималистическом образе. Бог был зверем, а зверь — богом. На мой взгляд, древние народы были значительно проще и успешнее нас в своих идеологических концепциях религии. Прежде всего, их подход был более функциональным. Создавая бесконечные по своему составу и количеству разночтений пантеоны богов, они предоставляли людям огромный спектр политеистического многообразия, где у каждого божества были свои сферы влияния или, иными словами, своя миссия. Все они были тесно переплетены не только друг с другом и не только с культурой данной цивилизации, но и с природой, так как люди обожествляли все природные явления. Река и море, почва и камень, каждое животное, иногда даже конкретная часть животного (желудок свиньи в Африке и у древних евреев, головы черепахи и т.д.), могли сами становиться тотемом либо имели своего “стационарного” бога. Так у Нила был бог Хапи, а в Древней Греции реку Скамандр оберегало одноимённое божество. Монотеизм же постоянно заставляет человека делать этот бессмысленный выбор между биологией и религией; выбор, от которого, кстати, во Вселенной абсолютно ничего не меняется. Нередко мы высказываемся о ком-то, как о “набожном” человеке, и эта характеристика разом перечёркивает в нашем восприятии наличие у того же индивидуума свойств чисто физиологических. Но ведь, если вернуться в самое начало, человек рождается всё же “зверем”, никто не рождается “набожным”. Аннигиляции физиологии от подобных вербальных ярлыков-ловушек всё-таки ведь не происходит. Как результат, человек стыдится своей природы и какое-то время ещё пытается её скрывать. Посмотрим, как долго он это выдержит? Всё это напоминает драку с собственной тенью. Тень всё равно победит, а побежденный поплатится, как минимум, обидой за собственное бессилие, разочарованием, лёгким расстройством психики — но это только начало. Эта ситуация создаст дополнительный раздражающий фактор, который, в свою очередь, усугубит давление над “вытесненным” и повысит напряжение в нём. И оно, в конце концов, даст о себе знать, разразившись, скорее всего, каким-нибудь бесшабашном хардкором. Также обстоят дела и со “зверством”. Кому вообще пришло в голову подразумевать под этим словом варварство и жестокость? Животные не мучают своих жертв ради ублажения собственных садистских наклонностей, они убивают, чтобы жить. Они — счастливчики — не религиозны и, следовательно, не раздвоены. И бог, и инстинкт — это два, лаконично слитых, составляющих их сути. Зверю не надо верить в бога потому, что он и есть бог. И ему не нужно постоянно оправдывать и стыдиться своей природы, потому что природа — это он сам. Зверь всегда невинно чист. Это кристальная совесть. В древнем Египте даже в отсутствие письменности всем это было предельно ясно. Но современный человек, в своей безуспешной погоне за фиктивной монотеистической набожностью, утратил способность быть древним египтянином.

Друг мой, смерть наших героев — есть удобрение для наших душ. Прах сакрален, дух голоден. Так что бери свой арбалет и мы присоединимся к призрачному конвою борцов за идеалы справедливости и мира во всём мире. А тех, кто не заслуживает нашей благосклонности, на заре следующего дня бесподобный Анубис (о это изящное чело чёрного добермана) проведёт на суд Осириса (зеленоликий и волоокий, в гирлянде бурых виноградных лоз), чтобы каждое по очереди, скрупулёзно и филигранно, взвешивать их чёрствые сердца и судить их у врат мира мёртвых. Друг мой, захвати ещё и новую шлейку для хаски, а сани и прошлогодние сойдут…

Александра Арас

Who is orfeiadmin

Вы должны обновитьРедактировать Ваш профиль

10 comments

  1. Карина Reply →

    Интересно.Но вроде не по профилю?Вы уж только пожалуйста не ухожите от музыки,театра и кино.Про кино давно ничего нет(((?

  2. Борис Годин Reply →

    привлекло название. Но содержание разочаровало. Автор видимо молодой и самовыражается постмодерновым методом. Наверное молодым надо помогать. Зная доброту редактора, понимаю. Но ждем материалов об искусстве большом и настоящем любимых авторов. Понимаю так же:отменяются многие концерты и спектакли, но уважаемая Ирина, сделайте Вы, или Ваши коллеги интервью-все что угодно с деятелями искусств. Мы привыкли именно это находить на страницах любимого издания. Автору же, конечно, успехов!

  3. Алефтина Reply →

    Это можно читать любителю. Вообще-то интересно, но очень субъективно.И заумно. Ладно. Если Ирина наша дала,значит что-то увидела. Но как хочется о музыке и театре! Или Денис Авдеев или Дарья Дозорова написали про кино…все что им угодно!!!

  4. Оксана Reply →

    А мне очень понравились этюды! Они написаны в очень интересной и необычной форме.
    Это не традиционные записки путешественницы, это погружение в мир, где миф и реальность переплетены между собой. Очень здорово!

  5. Дмитрий Reply →

    готов согласиться с уважаемой Оксаной. И талант и яркость стиля-все автор показала(очень по-женски,но это и плюс).
    Дорогая Ирина, все, что не даете-мы прочитаем. И даже порадуемся за автора.Однако, помните, как все певцы и не певцы, актеры и их поклонники сбежались на «Вятскую пьеску» в прошлом году! Вы тогда еще оговаривались, что не совсем по теме. А оказалось по теме-ведь пьеска! Пусть и разыгрывали ее лошади(хотел бы посмотреть на актеров в ней-однозначно програли б))
    Короче, дорогая, Вы уж не меняйте профиль издания. Итак тоcка смертная от всех ковидов и потерь…
    Но безусловно, автору спасибо, радостно за молодежь!

  6. Регина Венке Reply →

    А мне тоже понравился небольшое отход от формата! Очень интересный опус! Спасибо и новых вдохновений автору. Главное друзья,берегите себя и будем здоровы!

  7. Любовь Reply →

    Интересно.Спасибо за публикацию.Успеха автору.Процветания этому прекрасному изданию и здоровья всем причастным

  8. Ирина Reply →

    Мне этюд, эссе понравился. Есть свой стиль, взгляд, ассоциации, мысли. Читать интересно и приятно. Не согласна, что не связано с искусством, потому что искусство и в содержании, и в оформлении, оно прямо перед нами… когда читаешь строки и рождаешь образы, видишь этих людей, задумываешься об их жизни, возникают культурные ассоциации с творчеством Ницше, Хемингуэя, со сказаниями и мифами… Пусть автор пишет. И пишет больше.

  9. Aida Reply →

    Спасибо автору. Где ты Турция, другая, непознанная. Очарования ждущая, ожидающая. Спасибо за этюд.

  10. Александра Reply →

    Большое всем спасибо за комментарии. Мотивирует и вдохновляет)

Добавить комментарий

Your email address will not be published. Required fields are marked *

BACK