НОТЫ И СМЫСЛЫ НА ПЕРЕКРЕСТКАХ БЫТИЯ Размышления о книге Е.Н. Шапинской «Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия»

15826858_1212672385434602_7814840439321427554_nПеред нами новая книга Е.Н. Шапинской. Вдумчивый, гуманитарно заинтересованный читатель всегда с интересом следит за работами этого автора – философа, культуролога, исследователя тончайших и сложных проблем, удивительным образом сочетающих в себе вечные общефилософские смыслы и острые до сиюсекндности вызовы быстро летящего времени. «Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия» — еще одно тому подтверждение. Новая монография Е.Н. Шапинской представляет собой многомерный текст с множеством параллельных, пересекающихся, ассоциативно созвучных линий и поворотов мысли. Как отмечается в Обращении к читателю, «…речь в этой книге идет не только об отдельно взятой музыкальной форме, а о более глобальных вопросах статуса классического наследия в «посткультурную» эпоху, кризиса традиционной культуры и путях его преодоления, новых возможностях возрождения классики и надеждах тех, кто эту классику интерпретирует – исполняет или исследует» [1]. А значит, эта книга – одно из тех культурных событий, которые заставляют нас задуматься о вечных вопросах бытия, вдуматься в них, вчувствоваться, вжиться. Книга Е.Н. Шапинской весьма многопланова по своей структуре, что во многом и создает ощущение полифоничности текста в целом. Монография состоит из двух разделов, пятнадцати – в общей сложности – глав, а также удивительно яркого как по форме, так и по содержанию Приложения. На первый взгляд, они могут показаться несколькими статьями или эссе о музыке и музыкальной культуре, о сегодняшнем времени и культурно-исторических событиях. Но чем больше погружаешься в этот увлекательный мир, тем больше видишь связей и параллелей, сюжетных поворотов и тончайших ризомных моментов. Первый раздел монографии – «Музыка как выражение человеческой экзистенции» — вводит нас в мир наиболее острых и вневременных экзистенциальных проблем. Культурные тексты, дискурсы и нарративы, рассмотренные через призму классического музыкального наследия, приобретают острое, созвучное личностным нотам каждого читателя, звучание. Первая глава монографии – «Музыкальный текст в пространстве репрезентации: философская рефлексия и эмпатический сенсуализм» — является в значительной мере программной по отношению к большинству идей, которые будут затем разворачиваться в книге. Пожалуй, каждое слово, вынесенное в название, можно считать ключевым и определяющим. Безусловно точным можно считать данное в самом начале работы определение текста как пространства «репрезентации, в котором соседствуют самые разные образы».[2] При этом основным источником, на примере котором будет рассматриваться текст как феномен культуры, выбран текст оперы, в котором совмещаются вербальные, визуальные и музыкальные элементы и в котором «все перечисленные элементы находятся в тесной связи друг с другом, причем преобладание того или иного может полностью изменить общий смысл текста и его позицию в культурном пространстве».[3] Казалось бы, в современном постнеклассическом и пост-постмодернистском культурном пространстве с его динамичным темпо-ритмом и порой упрощено-унифицированными коммуникационными моделями опера не является трендовым жанром или направлением искусства. Но на протяжении всей монографии автор убедительно опровергает этот стереотип. Причем, опровергает не путем полемики или доказательств, а путем дикурсивного развертывания повествования, точных нарративных наблюдений, диалогичности (как в метафорическом понимании, ведя внутренний диалог с читателем, так и в прямом смысле слова – приводя примеры из авторских бесед, записи интервью). Вторая глава погружает нас в волшебный мир «Моцартианы»: «Моцартиана»: осмысление экзистенциальных проблем в операх Моцарта». И здесь — через призму классических сюжетов — мы находим культурофилософский анализ острейших и злободневнейших проблем повседневности, тех проблем, которые во все времена волновали интеллигенцию, а в периоды кризисов, катаклизмов и парадигмальных сломов выходили на первый план. Бытийные аспекты, затронутые в этой главе, настолько многоплановы и многогранны, что представляется необходимым остановиться на этом разделе книги Е.Н. Шапинской подробнее. Глава начинается с осмысления проблем власти и властных отношений в различных культурных текстах и контекстах. Опираясь на фукианскую идею о том, что власть является частью духовных структур общественного целого, детерминирована исторически и связана с различными телесными практиками эпохи, Е.Н. Шапинская отмечает, что «бинаризм господства/подчинения начинает рассеиваться, смягчаться в переходные эпохи, когда смена социального порядка ведет к реверсии оппозиции, и бывшие субалтерны становятся в положение «хозяев жизни». В переходные периоды, когда власть еще не вполне легитимизирована, происходит «размывание» оппозиции, основанное на предчувствии изменения в социальном статусе…». [4] Подтверждение этому тезису мы находим в реалиях сегодняшнего времени, которые особенно ярко отражаются в СМИ, социальных сетях, переходят на уровень бытовых диалогов. Проблемы, связанные с отношениями властвования/повиновения, подчинения/протеста, принятия устоев/бунтарства выходят далеко за рамки политических. Они становятся бытовыми в повседневной культуре — и вот уже мы видим огромное количество психологических и псевдопсихологических советов, связанных с условиями выживания в большом офисе, с выстраиванием правильных отношений с руководством, рекомендаций о том, как противостоять моббингу и многих других. Можно спорить о корректности и профессионализме многих подобных текстов масс-медиа-индустрии, но возражать против их востребованности на сегодняшний день нельзя. И это естественно: ведь именно власть (в самом широком понимании слова) является структурирующим элементом повседневности, ее «нормализующим» началом: «Норма («нормальное») создает порядок и устойчивость в нашей жизни, является основой значимого опыта. Идея того, что норма может быть культурной универсалией (на обобщенном уровне, а не в локальных деталях), возникла благодаря тому, что большинство стало формирующей силой в публичном дискурсе» [5], — отмечает в монографии Е.Н. Шапинская. И хотя ««Свадьба Фигаро» Моцарта (в большей степени, чем пьеса Бомарше) легко укладывается в интерпретационную стратегию,  направленную на репрезентацию мира повседневности с его межличностными коллизиями, семейными и любовными драмами» [6], — смысл классической оперы позволяет интерпретатору выйти именно на уровень универсалий. Тема власти и ее художественной репрезентации выходит далеко за рамки «Моцартианы». Продолжению размышлений на эту тему посвящена глава 11 [7] «Образы власти в (пост)современной музыкальной культуре: от мифа к десакрализации». Здесь автор, отталкиваясь от  классического сюжета «Свадьбы Фигаро», переходит к анализу самых разнообразных форм и моделей репрезентации власти в текстах музыкальной культуры. Концепт власти как таковой можно считать одним из самых загадочных в мировой культуре. С одной стороны, в большинстве случаев эта проблема никак не затрагивает человека лично/личностно (в отличие, например, от любви, дружбы, взаимоотношения поколений, личной свободы — список можно продолжить); с другой же стороны – эта проблема для многих встает с болезненной остротой. Тексты культуры разных эпох постоянно напоминают нам о дуальных свойствах власти: Художник и Власть, Искусство и Власть, Свобода и Власть, Толпа и Власть. Во всех перечисленных случаях Власть оказывается в оппозиции к самым разнообразным явлениям, которые на уровне типического восприятия в текстах культуры осознаются как «позитивные» (Художник, Искусство), «негативные» (Толпа) или же «амбивалентные» (свобода). Отсюда вытекает отношение к власти в целом, которое «формируется во многом на основе ее репрезентаций, которые распространены во всех формах культуры, начиная от растиражированных медийных образов и заканчивая классическим искусством. Именно многочисленные репрезентации в самых разных видах текстов культуры — литературных, визуальных, экранных — формируют представления о власти в сознании массовой аудитории».[8] Если концепт власти рассматривается через широкий спектр оперных текстов разной стилистической направленности, идеи господства/подчинения — на примере оперы «Свадьба Фигаро», то при анализе проблем личной свободы на первый план выходит великий и неоднозначный герой Моцарта — Дон Жуан. На примере этого ярчайшего персонажа в монографии анализируется проблема личностной свободы, сам Дон Жуан, представленный в величайшем множестве текстов культуры, трактуется как особый тип культурного героя. «Как бы мы ни относились к посткультуре и к постмодернистским влияниям на культуру в целом, можно сказать, что наше время, начало ХХI века, является эпохой переходной, лиминальной, в которой соседствуют самые разные явления, тексты, дискурсы»[9], — отмечает Е.Н. Шапинская. И как следствие – знаменитый Дон Жуан уже предстает трикстером – в юнговском, архетипическом понимании этого феномена[10]. Трикстер как архетип, как концепт, как воплощение самых разных и противоречивых интенций является чрезвычайно востребованным в социокультурном континууме новой — новейшей — постмодернистской — постнеклассической эпох. На поверхностном уровне перед нами словно бы встает дилемма: Кто он — дитя порока или тот, кто осмеливается «истину царям с улыбкой говорить»? Но следуя за текстом оперы — и монографии Е.Н. Шапинской — мы понимаем, что такая бинарная трактовка (как, впрочем, и значительная часть бинарных оппозиций в целом) совершенно не отражает всей сложности и противоречивости трикстера — Дон Жуана. Более того, она упрощает до искажения саму эту фигуру. И потому совершенно не случайным представляется великое множество трактовок этого образа как в сценическом воплощении, так и в этико-философско-эстетической интерпретации. «За пределами Галантного века из разнообразных рефлексивных трактовок Дон Жуана можно привести два крайних суждения, которые, будучи противоположны, тем не менее, становятсяосновой для равно убедительных интерпретаций. В эпоху романтизма, столь близкую по времени к эпохе Моцарта, Дон Жуан становится одним из любимых персонажей романтического дискурса», [11] — отмечается в монографии Е.Н. Шапинской. Менялись эпохи – и, естественно, менялась доминантная трактовка персонажа. «Другая философская традиция подчеркивает жизненную силу Дон Жуана» [12] — и именно она наиболее ярко отразилась в работах С. Кьеркегора и А. Камю. Эта жизненная сила проявляется во всем: в каждом движении, каждом взгляде, в умении ценить, чувствовать, любить и проживать «здесь и теперь» каждый миг бытия. Именно эта внутренняя жизненная сила и дает основания для широчайшего спектра современных интерпретаций Дон Жуана. В современности, в пост-постмодернистском релятивизме и ризомности вопрос личной свободы выходит на первый план. Свобода как осознанный выбор. Свобода как одиночество. Свобода как снятие нравственных запретов. Свобода как жизненное кредо. Свобода как возможность быть самим собой. Свобода как способ самоактуализации личности. Свобода как мифологема. Свобода как тренд. Свобода — от, для, благодаря, вопреки… Категория свободы настолько востребована современным социокультурным континуумом, что активно тиражируется (и порой даже эксплуатируется) всеми современными массово-коммуникационными ресурсами (популярными пабликами в социальных сетях, советами психологов в журналах, на телевидении и специальных тематических форумах), в текстах массовой культуры. Даже невероятная популярность «котиков» в интернете находит свое объяснение – кот традиционно считается одним из наиболее свободолюбивых и вместе с тем амбивалентных живых существ, идущих бок о бок с человеком с времен древних цивилизаций. Вероятно, потому образ Дон Жуана — как ее универсально-архетипическое воплощение — вновь и вновь переосмысляется в различных сценических постановках. Но вслед за вопросом о свободе возникает вопрос о вседозволенности, а вслед за вопросом о вседозволенности – вопрос о наказании, возмездии, расплате. «Вопрос наказания приобретает в посткультуре новый смысл — безграничная свобода, даже если она легитимизирована, приводит человека к саморазрушению, а в какой форме придет воздаяние — Каменного гостя или абстрактного рока, — определяется временем и видением художника, но в любом случае оно неотвратимо», [13]  — отмечает Е.Н. Шапинская. Если же проблема неотвратимости возмездия снимается (как это часто происходит в различных текстах посткультуры), то происходит и демофологизация самого Дон Жуана – мы видим тогда «персонажа, лишенного как экзистенциальной жажды жизни и радости от очередной победы, так и стереотипной внешности героя-любовника» [14] . Утрата хрестоматийно-стереотипизированной внешности в такой трактовке становится объяснимой и понятной через призму концепции визуального поворота в культуре в целом [15] — когда  восприятие любого объекта не может быть полной и адекватной без его визуализации. И, пожалуй, главный из экзистенциальных вопросов — вопрос о выборе жизненного пути, о постижении смысла жизни – рассматривается в монографии через сказочный, даже в какой-то мере эзотерический мир «Волшебной флейты». Вопрос о выборе жизненного пути, смысла и предназначения бытия проходит сквозной нитью через всю культуру человечества — от  мифологии Античности — через гамлетовское «быть или не быть?» — к эпохе романтизма — и, безусловно, современности с ее постнеклассической парадигмой восприятия мира. Анализируя текст последней оперы Моцарта, которую зачастую трактуют как «масонскую», Е.Н. Шапинская парадоксально подводит читателя к снятию стереотипа о противопоставленности «высокого» и «повседневного»: «бинарная оппозиция трансцедентности/обыденности оборачивается другой стороной – противопоставлением пассивности и активности, что делает соотношение жизненного пути Тамино и Папагено не столь простым, как это может показаться на первый взгляд»[16]. И тогда два сюжетно представленных в опере жизненных пути предстают как два разных вектора, каждый из которых имеет серьезные и глубокие ценностные основания. И отсюда уже один шаг до пред-постмодернисткого романа И.А. Гончарова «Обломов», где так и остается открытым вопрос о смысле жизненного пути Ильи Ильича Обломова и Андрея Ивановича Штольца. «Дихотомия  трансцедентности/обыденности подчеркивается в тех эпизодах оперы, где Тамино и Папагено предстоит пройти испытания, на которые первый идет сознательно, с целеполаганием, а второй, напротив, столь же сознательно от них отказывается, противопоставляя жизненные цели обычного человека, заключенные в удовлетворении базовых потребностей и радостях «частной жизни»»[17], — отмечает Е.Н. Шапинская. И именно эта дихотомия дает возможность для поливариантной ее реализации. Посткультура и пост-постмоденизм же вообще же обходят эту оппозицию релятивистским отсутствием ответа, одно из главных «зеркал» начала ХХI века — социальные сети — представляют великое множество пабликов, поддерживающих как ту, так и другую жизненные философии. Более того, субкультура яппи и философия дауншифтинга в настоящее время представляются не противоборствующими и взаимоисключающими личностными стратегиями, а вариантами возможного пути на разных жизненных этапах одного и того же человека. Тем самым снимается очевидное, на первый взгляд, противопоставление элитаристских и эгалитаристских ценностных оснований жизни. И, как пишет Е.Н. Шапинская в своей монографии, еще «один аспект соотношения пути Тамино и пути Папагено заключается в их действенности». [18] В сегодняшней действительности (как на уровне рефлексийных художественных текстов, так и на уровне бытовых ситуаций) мы можем видеть предпочтительность, главное — возможность — любого из этих путей. В главе, основанной на творчестве Ф.Шуберта, автор выходит на следующий круг экзистенциальных вопросов. Понимая романтическую любовь и страдание как естественную потребность человеческого бытия, Е.Н. Шапинская вновь выводит читателя на проблему Другого в культуре[19]. Удивительно точным представляется понимание любви как невозможности обладания Другим[20]. В любви Другой перестает восприниматься как Другой, при этом оставаясь Другим по сути. «Сделав Другого столь неотторжимой частью самого себя, герой обрекает себя на страдания и смерть, не оставив жизненного пространства, не связанного с его любовными переживаниями, пространства Свободы и Желания, не детерминированного объектом любовной страсти»[21] — замечает Е.Н. Шапинская. Стремлением к невозможному определяется априорная трагичность любой, даже самой счастливой и благополучной любви. И тогда «Загадка «Винтеррайзе» смыкается с хайдеггеровским «голосом дороги»,[22] тем голосом, который пробуждает предельную ясность. Именно предельная ясность как некий недостижимый идеал, заставляет наших современников вновь и вновь возвращаться к «Зимнему пути»[23]. Этот путь дает возможность если не для возврата, то, по крайней мере, для попытки приблизиться у «утерянному» феномену – умению сосредоточиться[24]. Современное состояние пост-культуры приводит к тотальной утрате этого умения, оно оказывается словно бы на обочине технического прогресса с его «попутной» цивилизацией, когда просмотр телепередач зачастую происходит в «фоновом режиме», а разговор по телефону, к примеру, сопровождается параллельным выполнением какой-либо работы. При этом у любого человека остается потребность в своем внутреннем пространстве, в возможности ухода (порой не столько физического, сколько эмоционально-интеллектуального) в это пространство. Органичным и логически обоснованным продолжением (в определенной мере – следующим шагом) реализации такой потребности выступает та или иная форма безумства/«безумства». Удивительно актуальным для понимания современного состояния культуры можно считать раздел «Безумие как бегство от жестокости жизни: репрезентация в художественном творчестве и теоретической рефлексии», входящий в главу, посвященную проблеме кризиса идентичности в искусстве модернизма, который рассматривается на примере опер П.И. Чайковского («Пиковая дама») и А. Берга («Воццек»)[25]. При этом безумие понимается и как психическое нездоровье, и как социокультурный феномен, и как явление Другого, и как способ выйти за регламентированные правилами и нормами поведения границы через «юродство», «дурачество», и как форма преодоления страдания, неизбежного при столкновении с мировой дисгармонией. Говоря о работе, где слово «музыка» вынесено в заглавие, слово «дисгармония» можно считать ключевым – антиподом той гармонии, которую может породить только музыка: «С необычайной силой воплощена в музыке атмосфера психологической напряженности, трагических предчувствий, отчужденности»[26]. И хотя приведенная цитата относится к характеристике музыкального мира оперы А. Берга «Воццек» — она применима к пониманию роли музыки в постижении сути творческого начала в человеке, его внутреннего конфликта с внешним миром, преодолеваемым через различные экспрессивные формы искусства или интеллектуальной деятельности. Весь широкий комплекс проблем, связанный с мыслечувствованием человека как носителя самых сложных, разнообразных и причудливо перекликающихся интенций, совершенно органично выводит на еще один важный для гуманитарного осмысления бытия аспект – аспект, связанный с идентичностью и ее кризисом. Проблемы кризиса идентичности, ее различных форм в течение последнего десятилетия постоянно находятся в фокусе внимания философов, культурологов, психологов, социологов и других представителей гуманитарной мысли. Наиболее емко этот аспект представлен в главе 5 — «Проблема кризиса идентичности в искусстве модернизма: трагизм «Пиковой дамы» Чайковского и «Воццека» А.Берга в контексте вызовов современности»[27]. Обращаясь к классическому наследию прошлого, автор справедливо отмечает, что «римейковость» по своей сути не является «привилегией» человека посткультуры: «вся история культуры – во всяком случае, значительная ее часть — это «переписывание», новая интерпретация определенных архетипических сюжетов, несущих в себе антропологически универсальный смысл. Такие сюжеты и герои открыты для множественности интерпретаций и, сохраняя подлежащую инвариантную структуру образа или общечеловеческую проблему, становятся основой для новых текстов или новых репрезентаций, отвечающих потребностям того или иного периода». [28]. И на этом сочетании архетипичности, универсальности — с одной стороны — и созвучности духу времени, его основным вызовам и ведущим мотивам — с другой — держится актуальность классических сюжетов в самые разные эпохи. Все классические сюжеты, таким образом, удивительно полифоничны и многослойны. Именно это и дает основание для бесконечного множества их прочтений, интерпретационных подходов и актуализации тех или иных событийных, нравственных или эстетических поворотов не только в разные эпохи, но и для разных представителей одной эпохи, да даже и для одного и того же «интерпретатора» в разные моменты его жизненного пути. В этом контексте понятен авторский подход к Музыке как к пространству выражения Страдания. Тот разлом, раскол, который существует между «внутренним миром человека, его стремлениями, мечтами, желаниями и невозможностью осуществить их в мире все более механистичной индустриальной, а затем и постиндустриальной цивилизации, начал проявляться уже в творчестве постимпрессионистов»[29]. Поэтому обращение Е.Н. Шапинской к классическому сюжету оперы П.И. Чайковского представляется чрезвычайно интересным. Заслуживает внимания уже тот факт (и это отмечается в монографии), что знаменитый шедевр был написан композитором в 1890 году, в самом начале последнего, сложного и противоречивого до маргинальности десятилетия ХIХ века, причудливым образом соединившего в себе ментальные черты уходящего столетия и ростки нового века, ставшего во многих отношениях новой эрой в человеческой культуре. Кроме прочего, 1890 год — это год смерти Ван Гога, жизнь и уход которого представляют собой ярчайший и абсолютно трагичный пример невозможности творческой личности адаптироваться к меняющимся краскам современной ему эпохи. Переходность, предчувствие нового, болезненная грусть по уходящему и приветствие неизведанного — все это удивительным образом нашло свое отражение в текстах художественной культуры того времени. «Распад мира на фрагменты, искажение их формы в субъективном видении художника, произвольное перекомбинирование этих фрагментов, коллажность и стоящие за всем этим отчаянные поиски новой ценности» [30] — такую характеристику этой эпохи дает в своей книги Е.Н. Шапинская. Опера П.И. Чайковского «Пиковая дама» трагична по своей сути. И эта трагичность ярко проявляется своеобразной «состыкованностью» в ее тексте светлого, «золотого» гения А.С. Пушкина и предощущением грядущих глобальных перемен. Не случайно глава, посвященная кризису идентичности, строится на двух оперных сюжетах — не только на «Пиковой даме» П.И. Чайковского, но и «Воццеке» А. Берга – тем произведением, где «разлад человека с окружающей действительностью выступает на первый план» [31]. Раздел второй – «Музыкальная культура в мире «посткультуры»: плюрализм смыслов и деконструкция оппозиций – посвящен не только, да, пожалуй, и не столько – проблемам музыкальной культуры. Этот раздел вводит читателя в широкий, разноплановый и противорчивый по сути хронотоп музыкального театра. Говоря о мире музыки и современных культурных контекстах, невозможно обойти стороной проблему, которую можно условно обозначить как «Искусство и цифровые технологии». Проблема эта постоянно возникает как перед современными теоретиками искусства, так и перед исследователями культурного и социоментального континуума конца ХХ – начала ХХI  веков. В некоторых случаях эта проблема воспринимается как дилемма или жесткая альтернатива, в ряде других случаев она рассматривается как актуальная форма взаимопроникновения пространства культуры в пространство современных технических реалий, но во всех случаях она не остается без пристального и заинтересованного внимания. Этой проблеме посвящена глава «Произведение искусства в эпоху его цифровой воспроизводимости»[32]. Размышляя о музыкальном искусстве и массовой культуре современности, автор анализирует плюсы и минусы расширения технических возможностей распространения искусства в «цифровую» эпоху. Анализируя ставший уже привычным спор между сторонниками «живого звука» и приверженцами новейших технологий, Е.Н. Шапинская замечает, что, «С одной стороны, доступность произведений классического искусства в лучших исполнениях, возможности филармоний и концертных залов иметь свои виртуальные пространства и знакомить слушателей во всех уголках нашей (и не только) страны создают тот контекст, где доминируют эстетические представления, связанные с высшими достижениями культуры. С другой – этот контекст очень фрагментарен и капризен, что далеко не способствует формированию системы эстетических ценностей»[33]. Таким образом, процессы, происходящие в сфере воспроизведения шедевров классического искусства современными техническими средствами, имеют амбивалентный характер и не могут быть однозначно атрибутированы в рамках бинарной оценочной оппозиции «Хорошо/Плохо». Уход от бинарной полярности является неизбежным при анализе явлений современной культуры, с неотвратимостью процесса «растворения ауры элитарной культуры в массовом производстве реплик и симулякров»[34] — и постоянного расширения границ и граней этого процесса. И потому столь пристальное внимание уделено роли интерпретатора-исполнителя; разным как по смысловому содержанию, так и по стилистическому воплощению трактовкам классических персонажей – когда мы видим, с одной стороны, «тоску по аутентичности», с другой – возможность множественных толкований архетипических сюжетов и образов. Перед читателем проходят совершенно разные интерпретации образа Дон Жуана в творчестве Саймона Кинлисайда, Каликсто Биейто, символическое уничтожение героя в феминизированной культуре (Франческа Замбелло). Авторская диалогическая позиция, представленная в классических традициях отечественной гуманитарной мысли[35], находит свое отражение в монографии Е.Н. Шапинской. И как буквальное подтверждение этому – авторские диалоги, интервью, записи, сделанные в результате посещения концертов или спектаклей. В монографию включены мнения о музыке, музыкальных контекстах и музыкальных смыслах как тех, кто имеет самое непосредственное отношение к их воплощению (Б. Стаценко, В. Пьявко, В. Коваль, Е. Князев), так и тех, кто профессионально работает над осмыслением произведений великого искусства, обучает  мастерству молодежь (Е. Басин, А. Кузин). В каждом из них присутствует «момент эмпатической включенности»[36], абсолютно актуальный именно в современную эпоху. Естественно, рамки журнальной статьи не позволяют остановиться подробнее на всех аспектах, гранях и сюжетных поворотов монографии Е.Н. Шапинской. Книга многогранна и полифонична – и каждый интерпретатор найдет в ней множество своих смыслов. Ведь это книга о любви, о жизни, о смысле мироздания, о текстах и контекстах, а гармонии и диссонансе, о вечных экзистенциальных вопросах. Обо всем, что выражается не только в музыке – но именно музыка может говорить об этом настолько глубоко и тонко, что каждый, кто прикоснется к ее миру, услышит ответы именно на свои вопросы бытия.     БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

  1. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  2. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  3. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  4. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  5. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  6. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  7. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  8. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  9. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  10. Юнг К.Г. Об архетипах коллективного бессознательного / К.Г. Юнг // Архетип и символ. − М.: Ренессанс. 1991.
  11. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  12. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  13. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  14. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  15. Бодрийяр Ж. Система вещей. М.: Рудомино, 1985.
  16. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  17. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  18. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  19. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  20. Шапинская Е.Н. Образ Другого в текстах культуры: монография/ Е.Н. Шапинская. – М.: УРСС, 2012. – 216 с.
  21. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  22. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  23. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  24. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  25. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  26. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  27. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  28. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  29. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  30. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  31. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  32. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  33. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  34. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.
  35. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского / М.М. Бахтин. − М.: Советская Россия, 1979. − 320 с.; Дридзе Т.М. Две новые парадигмы для социального познания и социальной практики / Т.М. Дридзе // Социальная коммуникация и управление в экоантопоцентрической и семиосоциопсихологической парадигмах. − М.: ИС РАН, 2000. − Кн. 1. − 158 с.
  36. Шапинская Е.Н. Философия музыки в новом ключе: музыка как проблемное поле человеческого бытия/ Е.Н. Шапинская. – М.: ООО «Издательство «Согласие», 2017 – 524 с.

Дзякович Елена Владимировна
Доктор культурологии, доцент,
Профессор кафедры теории культуры, этики и эстетики МГИК

Who is orfeiadmin

Вы должны обновитьРедактировать Ваш профиль

5 comments

  1. Дмитрий Reply →

    Интересно. Глубоко. Спасибо автору за монографию, рецензенту за рецензию, альманаху за публикацию. А где книгу почитать?

  2. Ирина Reply →

    Екатерина Николаевна, примите самые искренние поздравления! И-спасибо Елене Владимировне за глубокую чуткую интересную рецензию

  3. Евгения Reply →

    Ох, недюжинная гуманитарная подготовка нужна для прочтения рецензии! Что уж говорить о монографии! И это чудесно! Есть куда расти! Очень нужны такие материалы «не для всех». Обязательно надо осилить- ведь имя автора этой книги- это гарантия качества!!!

  4. Андрей Вашурин Reply →

    Да. Сложновато,но интересно. Спасибо болшое. благодарность так же редакции альманаха-все материалы очень глубокие, в лучших традициях искусствознания!

Добавить комментарий

Your email address will not be published. Required fields are marked *

BACK